БАВАКЛАВА

(1)Когда он вернулся из школы, пришлось долго звонить: никто не открывал. (2)Что она, уснула? (3)Он здорово рассердился на бабушку и уже готовился высказать ей своё недовольство, но дверь открыл отец.

— (4)Почему ты трезвонишь? — тихо, но с укором произнёс отец.

— (5)Где Баваклава?

(6)С раннего детства он привык так называть бабушку Клаву.

(7)Вместо «баба» — «бава» и в одно слово.

— (8)Нет её, — отвернувшись, сказал отец.

— (9)Ушла? (10)Заболела?

(11)Не поднимая головы, отец ответил:

— Если б заболела! (12)Умерла…

(13)Потом он повернулся к сыну и резко сказал:

— Понимаешь, бабушка умерла!

(14)Мальчик никак не отреагировал на слова отца. (15)Слова прозвучали, но их смысл не дошёл до его сознания. (16)Хотя сердце бабушки уже не билось, юный Шаров продолжал думать о ней, как о живой. (17)Горе запаздывало, задерживалось в пути. (18)И мальчик только смутно догадывался о его приближении. (19)Он всё ещё ждал, что дверь отворится и в комнату войдёт бабушка.

(20)«Три часа, а ты ещё не обедал!» — воскликнет она и заснуёт, засуетится, чувствуя себя виноватой за опоздание.

(21)Привычка видеть бабушку живой, неутомимой, вечно бодрствующей была настолько сильна и неистребима, что смерть отступала перед ней. (22)В сознании юного Шарова бабушка продолжала жить.

(23)Он вспомнил, что по пути из школы поленился зайти в аптеку и взять для бабушки глазные капли. (24)Эти капли действовали только два дня, их нельзя было купить впрок, и в его немногочисленные обязанности входило приносить бабушке свежие капли.

(25)Юному Шарову было двенадцать лет, но он был убеждён, что прожил долгую жизнь и умудрён опытом. (26)Однако были всё-таки на свете вещи, которые он не мог понять: например, он радовался, когда брал, получал. (27)И это было естественно. (28)Баваклава же радовалась, когда отдавала. (29)Хотя отдавать ей было особенно нечего.

(30)Только теперь, когда её не стало, он с опозданием начал смутно догадываться, что Баваклава не только кормила, будила, обстирывала его, но и делала ещё незаметную, очень важную для него работу. (31)Это открытие удивило его. (32)Потому что до сегодняшнего дня он считал Баваклаву тёмной и отсталой. (33)Она не знала о «чёрных дырах» Вселенной — сверхплотных звёздах, не знала о королевских примулах — цветах, распускающихся накануне землетрясения, не знала, почему «Крылышки» сильнее ЦСКА…

(34)И тогда взгляд его упал на старые стенные часы. (35)Две большие латунные гири лежали на полу, а маятник замер…

(36)Сейчас надо было разрушить эту неподвижность! (37)Пусть хоть маятник движется, прищёлкивает, шагает… (38)И юный Шаров завёл часы, к которым ему запрещали притрагиваться.

(39)Часы вдруг захрипели, откашлялись и стали бить. (40)Они били гулко и, как показалось юному Шарову, весело. (41)Часы проснулись. (42)Ожили. (43)А Баваклава спала…

(44)И тут юный Шаров совершенно серьёзно подумал, что жизнь в доме остановится, если бабушка не проснётся. (45)Остановится, как часы, у которых кончился завод.

(46)Ему никогда и в голову не приходило, что можно жить без неё. (47)Она была чем-то насущным и вечным, как воздух, вода, хлеб. (48)Она была тем вечным двигателем, который приводил в движение жизнь дома. (49)Отец и мама целый день были на работе, юный Шаров — в школе. (50)А дом жил: в нём варился обед, стиралось бельё, выметался мусор, гладились брюки, чтобы не было пузырей на коленках. (51)Делалось множество больших и малых дел. (52)И всё это — руками бабушки. (53)Сердце Баваклавы не только разгоняло кровь по старым жилам, но и обогревало дом, делало его живым.

(54)Сегодня он впервые взглянул на себя со стороны, другими глазами. (55)Какой он, оказывается, чёрствый, грубый, невнимательный. (56)Опаздывал, а то и вовсе не заходил в аптеку. (57)Вот и сегодня принёс свежие капли с опозданием.

(58)«Она умрёт, когда её забудут, но, пока хоть одно сердце помнит её, она жива», — неожиданно подумал мальчик. (59)Эти слова сами всплыли в памяти. (60)Память бросила их ему, как спасательный круг. (61)Она жива! (62)Её жизнь зависит от него, от его сердца.

(63)Он должен жить не только для того, чтобы ходить в школу, гонять на коньках, смотреть по телику хоккей. (64)Он должен жить, чтобы не пропустить самого главного — заводить часы в бабушкиной комнате и хранить лоскуток полкового знамени. (65)Он должен жить, чтобы нести людям то, чему его незаметно научила Баваклава.

(66)Жить для людей.

(По Ю. Я. Яковлеву*)

* Юрий Яковлевич Яковлев (1922–1995) — советский прозаик, сценарист, журналист, автор книг для подростков. Участвовал в Великой Отечественной войне. Основные темы прозы Юрия Яковлева — школьный быт, Великая Отечественная война, сценическое искусство, дружба между человеком и животным.

(1)Рота моряков с военного корабля готовилась сойти на берег.

(2)Обычно моряки остаются на берегу недолго, скоро возвращаются на корабль. (3)В этот же раз рота уходила с корабля навсегда. (4)Была война, враг теснил нашу пехоту, моряки должны были помочь пехотинцам остановить фашистов на суше.

(5)Баталёр, корабельный кладовщик, всем уходившим выдавал новое обмундирование. (6)Каждому матросу он говорил:

— Не рви, не марай, береги добро…

(7)Матрос Женя Молоканов не сдержался.

— (8)Что ты за человек? — сказал он баталёру. — (9)Тут плакать хочется, последние минуты на корабле, а ты заладил своё: «Не рви, береги».

— (10)Пока ты в тельняшке и в бушлате, до тех пор ты моряк, — ответил баталёр.

(11)Жене стало стыдно.

— (12)До конца войны сберегу матросскую форму, — пообещал он, и они обнялись на прощание так крепко, как могут только моряки.

(13)В пехотной части звание Жени Молоканова было уже не матрос, а рядовой. (14)Однако новые товарищи звали его матросом.

(15)И командир тоже говорил: «Молодец, матрос» или «Поручите это дело матросу». (16)А всё матросская форма. (17)Женя Молоканов свою одежду берёг пуще глаза.

(18)Но как ни старался Женя Молоканов, не сберёг всё же бушлат. (19)В одном бою грохнулась рядом с матросом мина.

(20)Женю ни единым осколочком не зацепило. (21)Но бушлат на спине изорвало на ленты. (22)Вот ведь как на войне бывает!

(23)Человеку ничего, а одежду в клочья… (24)Пришлось у пехотного кладовщика, каптёра, взять шинель. (25)Бескозырка и клёши не шли к солдатской шинели, и Женя получил ещё солдатские брюки и пилотку.

(26)Из прежней одежды осталась на Жене тельняшка. (27)Клёши и бескозырку он положил в вещевой мешок, пусть лежат, вдруг бушлат раздобыть удастся…

(28)Проходили дни и месяцы войны. (29)Наши войска приближались к Германии. (30)Однажды на дороге Женя Молоканов встретил русского паренька. (31)Одежда на нём была ветхая-ветхая.

(32)Солдаты дали ему из своих запасов телогрейку, ещё кое-что, а Женя Молоканов дал ему свои клёши. (33)Совсем мало осталось у Жени матросского.

(34)Как-то на наши окопы двинулись фашистские танки. (35)Но бойцы решили: лучше умрём, а танки врага не пропустим. (36)Славный получился бой. (37)Но после него не стало у Жени Молоканова тельняшки. (38)Не хватило бинтов перевязывать раненых, и матрос отдал на бинты тельняшку.

(39)«Уж бескозырку, — думал Женя Молоканов, — сберегу до конца войны». (40)Но вот какое получилось дело. (41)Бои шли в самом Берлине. (42)Жене Молоканову и его товарищам было поручено выбить фашистов из многоэтажного дома. (43)Враги сидели в нём, как в крепости. (44)В комнатах, в подвале, на чердаке дрались наши бойцы, и дом захватили. (45)Командир похвалил солдат, но пожалел, что нет у них красного флага. (46)Красный флаг, поднятый над домом, показал бы, что фашисты отсюда изгнаны.

— (47)Товарищ командир, — сказал Женя Молоканов, — есть у меня знак, по которому все поймут, что дом советский. (48)Разрешите действовать!

(49)Командир разрешил. (50)Женя Молоканов вынул из вещевого мешка бескозырку и полез на крышу. (51)Там он привязал её к высокому шесту. (52)Ветер распрямил матросские ленты, и они заструились в воздухе. (53)Женя Молоканов посмотрел на город.

(54)Сколько видел глаз, всюду из окон домов свисали белые флаги — вражеская столица сдавалась победителям. (55)А над крышами, над высокими памятниками, над башнями развевались красные флаги. (56)«Как хорошо!» — подумал Женя Молоканов.

(57)Ещё подумал о своих товарищах, оставшихся на корабле, о баталёре, которому обещал хранить матросскую форму всю войну. (58)Он выполнил это обещание: бескозырки у него не было, но ведь и войны не было. (59)Кончилась война.

(А. В. Митяев*)

* Анатолий Васильевич Митяев (1924–2008) — советский и российский писатель, сценарист, главный редактор детского журнала «Мурзилка», главный редактор студии «Союзмультфильм». Фрагмент взят из рассказа «Бескозырка».

СЕРДЦА МОЕГО БОЛЬ

(1)Это чувство я испытываю постоянно уже многие годы, но с особой силой — 9 мая и 15 сентября.

(2)Впрочем, не только в эти дни оно подчас всецело овладевает мною.

(3)Как-то вечером вскоре после войны в шумном, ярко освещённом «Гастрономе» я встретился с матерью Лёньки Зайцева. (4)Стоя в очереди, она задумчиво глядела в мою сторону, и не поздороваться с ней я просто не мог. (5)Тогда она присмотрелась и, узнав меня, выронила от неожиданности сумку и вдруг разрыдалась. (6)Я стоял, не в силах двинуться или вымолвить хоть слово.

(7)Никто ничего не понимал; предположили, что у неё вытащили деньги, а она в ответ на расспросы лишь истерически выкрикивала: «Уйдите!!! (8)Оставьте меня в покое!..»

(9)В тот вечер я ходил словно пришибленный. (10)И хотя Лёнька, как я слышал, погиб в первом же бою, возможно, не успев убить и одного немца, а я пробыл на передовой около трёх лет и участвовал во многих боях, я ощущал себя чем-то виноватым и бесконечно должным и этой старой женщине, и всем, кто погиб, знакомым и незнакомым, — и их матерям, отцам, детям и вдовам…

(11)Я даже толком не могу себе объяснить почему, но с тех пор я стараюсь не попадаться этой женщине на глаза и, завидя её на улице — она живёт в соседнем квартале, — обхожу стороной.

(12)А 15 сентября — день рождения Петьки Юдина: каждый год в этот вечер его родители собирают уцелевших друзей его детства.

(13)Приходят взрослые сорокалетние люди, но пьют не вино, а чай с конфетами, песочным тортом и яблочным пирогом — с тем, что более всего любил Петька.

(14)Всё делается так, как было и до войны, когда в этой комнате шумел, смеялся и командовал лобастый жизнерадостный мальчишка, убитый где-то под Ростовом и даже не похороненный в сумятице панического отступления. (15)Во главе стола ставится Петькин стул, его чашка с душистым чаем и тарелка, куда мать старательно накладывает орехи в сахаре, самый большой кусок торта с цукатом и горбушку яблочного пирога. (16)Будто Петька может отведать хоть кусочек и закричать, как бывало, во всё горло: «Вкуснота-то какая, братцы! (17)Навались!..»

(18)И перед Петькиными стариками я чувствую себя в долгу; ощущение какой-то неловкости и виноватости, что вот я вернулся, а Петька погиб, весь вечер не оставляет меня. (19)В задумчивости я не слышу, о чём говорят; я уже далеко-далеко… (20)До боли клешнит сердце: я вижу мысленно всю Россию, где в каждой второй или третьей семье кто-нибудь не вернулся…

(В. О. Богомолов*)

* Владимир Осипович Богомолов (1924–2003) — советский писатель, автор повести «Иван», рассказов «Первая любовь», «Кладбище под Белостоком», «Сердца моего боль», «Зося», романа «В августе сорок четвёртого». Фрагмент взят из сборника «Военные рассказы».

(1)Однажды в начале октября, рано утром, уходя в гимназию, я забыл ещё с вечера приготовленный матерью конверт с деньгами. (2)Их нужно было внести за обучение в первом полугодии.

(3)Когда началась большая перемена, когда всех нас по случаю холодной, но сухой и солнечной погоды выпускали во двор и на нижней площадке лестницы я увидел мать, только тогда я вспомнил про конверт и понял, что она, видно, не стерпела и принесла его сама.

(4)Мать, однако, стояла в сторонке в своей облысевшей шубёнке, в смешном капоре, под которым висели седые волосики, и с заметным волнением, как-то ещё более усиливавшим её жалкую внешность, беспомощно вглядывалась в бегущую мимо ораву гимназистов, которые, смеясь, на неё оглядывались и что-то друг другу говорили.

(5)Приблизившись, я приостановился и хотел было незаметно проскочить, но мать, завидев меня и сразу засветясь ласковой улыбкой, помахала рукой, и я, хоть мне и было ужасно стыдно перед товарищами, подошёл к ней.

– (6)Вадичка, мальчик, – старчески глухо заговорила она, протягивая мне оставленный дома конверт и жёлтенькой ручкой боязливо, словно она жглась, прикасаясь к пуговице моей шинели, – ты забыл деньги, а я думаю – испугается, так вот – принесла.

(7)Сказав это, она посмотрела на меня, будто просила милостыни, но, в ярости за причинённый мне позор, я ненавидящим шёпотом возразил, что нежности телячьи эти нам не ко двору, что уж коли деньги принесла, так пусть сама и платит.

(8)Мать стояла тихо, слушала молча, виновато и горестно опустив старые свои ласковые глаза. (9)Я сбежал по уже опустевшей лестнице и, открывая тугую, шумно сосущую воздух дверь, оглянулся и посмотрел на мать. (10)Но сделал я это не потому вовсе, что мне стало её сколько-нибудь жаль, а всего лишь из боязни, что она в столь неподходящем месте расплачется.

(11)Мать всё так же стояла на площадке и, печально склонив голову, смотрела мне вслед. (12)3аметив, что я смотрю на неё, она помахала мне рукой с конвертом так, как это делают на вокзале, и это движение, такое молодое и бодрое, только ещё больше показало, какая она старая, оборванная и жалкая.

(13)На дворе ко мне подошли несколько товарищей и один спросил, что это за шут гороховый в юбке, с которым я только что беседовал. (14)Я, весело смеясь, ответил, что это обнищавшая гувернантка и пришла она ко мне с письменными рекомендациями.

(15)Когда же, уплатив деньги, мать вышла и, ни на кого не глядя, сгорбившись, словно стараясь стать ещё меньше, быстро постукивая стоптанными, совсем кривыми каблучками, прошла по асфальтовой дорожке к железным воротам, я почувствовал, что у меня болит за неё сердце.

(16)Боль эта, которая столь горячо обожгла меня в первое мгновение, длилась, однако, весьма недолго.

(По М. Агееву*) * Агеев Михаил (настоящее имя – Леви Марк Лазаревич, 1898–1973) – русский советский писатель.

(1)Это случилось под Серноводском, на Кавказе. (2)Нас было трое: Колька Сурков, Шибаев и я. (3)Мы познакомились у костра, когда сошлись однажды вечером на вкусный запах картошки. (4)Картошку варил Колька Сурков, повесив консервную банку на проволоку. (5)Он поглядел, как мордастый, прожорливый Шибаев, обжигаясь и мыча, заглатывает целые картофелины, засмеялся.

— (6)Не торопись, если не хватит, я ещё нарою…

— (7)Где?!!

— (8)Здесь есть один огород, — сказал Колька. (9)И добавил, осеняя спокойными, удивительной голубой чистоты глазами:

— (10)Я копаю аккуратно, по всем сельскохозяйственным законам.

(11)Так что вряд ли меня хозяин поймает до осени. — (12)Сурков разлёгся и, почёсывая белую голову, продолжал развивать мысли: — (13)А вообще это не жизнь. (14)Картошкой не проживёшь. (15)Нужны продукты другие, и здесь у меня есть одна мысль…

— (16)Я согласен с любой мыслью, — сказал Шибаев, с чавканьем приканчивая картошку.

(17)Мы начали с нашего соседа — сельскохозяйственного техникума. (18)Это было здание двухэтажное и красное. (19)В окне на втором этаже маленькие глазки Шибаева безошибочно обнаружили что-то съестное. (20)Он даже не знал, что это, но знал, что это можно обязательно есть, потому что, когда он смотрел на это окно, у него подымался «гуд в животе». (21)У Суркова быстро возникла мысль, как это дело «обтяпать», и однажды вечером мы забрались туда.

(22)Мы копошились в полутёмной комнате, собирая в кучу странно большие фрукты и овощи, когда Шибаев вдруг сплюнул и начал громко ругаться. (23)На него зашипели:

— (24)Тише! (25)Ты что?

(26)Оказывается, прожорливый Шибаев с налёта, не дожидаясь дележа, впился зубами в яблоко и чуть не поломал зубы. (27)Оно оказалось из воска. (28)Он долго плевался. (29)Сурков разглядывал розовую морковку и по-детски удивлялся:

— (30)Вот это сделано! (31)Вы посмотрите, как здорово сделано!

— (32)А что жрать? — спросил Шибаев, у него опять начался «гуд в животе».

(33)Мы сидели в зарослях кукурузы и молча разглядывали добычу. (34)Перед нами возвышалась целая горка красивых, но несъедобных муляжей. (35)Колька задрал голову к небу, и в его глазах побежали белые круги, словно в голубую воду бросили камень.

— (36)У меня есть одна мысль. (37)Пожрать будет…

— (38)Согласен, — сказал Шибаев. — (39)Будем топить воск и делать свечи. (40)На Кольку вдруг напала страсть лепить. (41)Из-под его ловких рук выходили удивительные фигурки собак и петухов. (42)У Шибаева от голода опять начался его «гуд». (43)Он сидел на корточках и ненавидящими глазами глядел на развлекающегося Суркова. (44)Я тоже зверски хотел жрать. (45)Но я сидел и читал книгу. (46)Я любил читать книги и хватал их где только можно. (47)Эта книга была украдена в техникуме.

(48)И вот однажды колонию решили срочно развести по местным детдомам. (49)Об этом нам сказал Колька. (50)Мы сидели на траве около станции. (51)Подходил поезд.

— (52)Загонят куда-нибудь ещё похуже! — добавил Сурков и зашлёпал босыми ногами к вагонам. (53)Приподняв белёсые брови, оглядел проводницу, посмотрел под вагон. (54)Показал рукой на железный ящик.

— (55)Глядите, «собачник». (56)Когда-нибудь я вот так залезу в него, — Колька закинул ногу, примерился, — и покачу тыщу километров…

(57)Я глядел на Суркова и видел в его озёрных глазах белые разводы, словно огромный каменище плесканули туда. (58)Но он ничего не говорил. (59)Мы стояли и смеялись, представляя, как бы он уехал в железном тесном ящике под вагоном. (60)А поезд тронулся.

(61)И Колька Сурков не стал вылезать. (62)Он только сказал нам:

— (63)Ну, пока, дружки. (64)Еду я в Москву. (65)Решил я найти такую школу, где мне покажут, как слепить красивую морковь.

(66)Я обязательно хочу слепить красивую морковь…

(67)Я с Шибаевым попал в Кизлярский детдом. (68)И однажды он сказал:

— (69)Ну, что, хватит отдыхать! (70)Я гляжу, ты уткнулся тут в книжки и ничего не видишь… (71)Так вот: я пригляделся, здесь во-о олухи какие… (72)Ничего не сторожат. (73)Замо к на складе сбить проще простого. (74)Решили? (75)И бежим!

— (76)Куда?

— (77)Всё равно. (78)Не нравится мне здесь.

— (79)Я не побегу, Шибаев. (80)И склад ты не трогай.

(81)У него заблестели глазки, на щеках поплыли два бордовых пятна румянца.

— (82)Ага, гад, изменяешь?! (83)И тогда я взял его за борта тёплого пальто, которое нам здесь выдали.

— (84)Слушай, Шибаев, здесь настоящая жизнь, понимаешь?

(85)Я хочу забыть, как воруют… (86)Я хочу читать книги, я их нигде не видал так много, как здесь. (87)И я хочу учиться… (88)А склада ты не посмеешь тронуть, понял? (89)Иначе я соберу ребят, и о себе… и о тебе…

(90)У Шибаева задрожали жирные щёки и округлились глаза. (91)Он попятился и уже издали прокричал, показывая кулак:

— (92)Сексот!.. (93)Сволочь… (94)Ты попомнишь, ты…

(95)Ночью он бежал. (96)Он, наверное, решил, что я всё расскажу. (97)А я ничего не рассказал. (98)Я только хотел жить по-новому.

(По А. Приставкину*)

* Анатолий Игнатьевич Приставкин (1931–2008) — русский писатель, общественный деятель. Долгие годы судьба и творчество писателя были связаны с Сибирью, где он пишет документальные повести «Мои современники», «Костры в тайге», «Ангара-река» и др.

Широкую известность Анатолию Приставкину принесла повесть «Ночевала тучка золотая…» (1987), поднимающая важные нравственные проблемы — война, детство, жестокость мира и людей.